В другие времена Ивон Поплавски ни за что не поехал бы в такую распутицу, но звонок из министерства пропаганды и намек на заинтересованность регента произвели нужное действие. К тому же ему доставили целую пачку газет с фотографиями. Просвещенная Европа должна знать, что мы не лыком шиты! И все из-за глупого журналистского любопытства. Жили бы себе спокойно и жили. При виде долины и крыш, засыпанных снегом, Зоя Кутью принялась с новым вдохновением за свою трескотню:

— Я вам писала…

— Имел честь познакомиться…

— Ну вот видите, — обрадовалась она. — Его величество лично заинтересован…

— Да, я в курсе, — отозвался Ивон Поплавски, — мы должны показать всему миру, ну и прочее…

— Так вы согласны забрать его в столицу?!

Вот ее мечта! Столица! Как бы хорошо там зацепиться. Выскочить замуж за какого-нибудь банкира. На худой конец и журналистишка подойдет.

— Разумеется…

Был снисходителен, но в меру. Он еще не знал, как вести себя с ней и с тем чудом, которое уже неоднократно пытались прибрать к рукам всякого рода проходимцы. Ну и что? Чудо! Он даже не знал, как правильно его назвать. Шар, что ли? Нет, плохо звучит. В общем, 'нечто'. Так о нем чаще всего и писали. 'Нечто из Лучанцах'.

— Мы устроим выставку и турне по Европе! — она изящно прикоснулась к его перчатке. — А осенью поедем в Америку… — и томно: — Вы бывали в Америке?

Боже мой! Его передернуло. Но он сумел сохранить невозмутимость на лице и решил соврать, что бывал. Пустить пыль в глаза, и все такое. Наговорить кучу глупостей и вранья. Но она уже не слушала:

— В Америке?! — Зоя Кутью, как истая истеричка, задохнулась.

Ивон Поплавски стал смотреть в окно. Он не любил чужую слабость, пусть она была и женской. А истеричных особ в юбках на дух не переносил — своей хватало в виде жены, вспоминать о которой, разумеется, в данный момент совершенно не хотелось. Приеду, будет кормить холодными котлетами, с неприязнью представил он. И так каждый вечер в течение пятнадцати лет. С ума можно сойти. Нет, лучше не думать об этом.