Староста успел сбегать и принес местной водки. Ивон Поплавски вздохнул, с удовольствие отвлекся и выпил стаканчик светлой прозрачной жидкости. Закусывать отказался. Стало тепло и приятно. На луну или что там — лишнее солнце? — ему было ровным счетом наплевать. Неужели так начинается алкоголизм, вдруг с ужасом подумал он, вспомнив, что отец умер от цирроза печени. Зоя Кутью налегала на руку и доверительно заглядывала в глаза. От нее пахло свежестью и дорогим мылом. Водку она не пила. Замерзла и постукивала ботинок о ботинок. На черных стрехах плакали сосульки. Калембал де Труа признательно ей улыбался — еще бы такой редкий снимок. Кажется, она была разочарована.
— Сюда… — говорил учитель. — Осторожно, скользкие камни. А здесь, пардон, грязь…
Не могли к нашему приезду почистить, раздражался Ивон Поплавски и решил, что с этого дня бросит пить — вообще, абсолютно, бесповоротно, и задохнулся. Сколько ни лицезрел, всякий раз так бывало. В чистой, холодной горнице, в которой давно никто не жил, отдернули занавеску — там в печи 'оно' и сидело.
— Ну выходи… выходи… — как собаку позвал староста, с подобострастием улыбаясь приезжим: — Сейчас… сейчас… солнышко наше…
— Выманить надо, — со знанием произнес учитель, неожиданно покраснев, когда Зоя Кутью, заглядывая, случайно оперлась о его плечо.
— А что оно ест?.. что?.. — присела, чтобы лучше видеть.
— Селедку, — неожиданно грубо произнес староста. — Исключительно волжский красноглазый 'залом'.