Через пять шагов площадь сузилась до размеров тротуара. Впрочем, и тут весело бежал кривой ручей, и Поплавски галантно поддерживал Зою Кутью на особо скользких камнях, легко перешагивая с одного бережка на другой. Ранним утром, когда они садились в машины, да и в салоне машины, он не сумел разглядеть ее. А теперь оказалось, что она весьма недурна собой, экзальтированна, и вообще. Ивону Поплавски нравились такое женщины — современные и независимые. Надо же — поперлась в такую дыру. За дешевой сенсацией, что ли? То-то увидит. Разочаруется? За славой, решил он, поглядывая на нее: из-под модной шляпы выбились светлые локоны и кожа на лице порозовела. А недурственна. Совсем недурственна.

Внезапно долина расширилась, и они увидели деревню, скрытую в лощинах черными купами деревьев с клочьями тумана, казалось, стелющегося под самыми ногами. Дальше, гораздо дальше — так что только угадывалась — текла горная река. Все черно-белое, то рельефное, то смазанное. Без начала, без конца, обрамленное покатыми зимними горами. Должно быть, летом здесь очень неплохо, снисходительно подумал Ивон Поплавски, привыкший к европейским курортам.

Калембал де Труа уже устанавливал штатив, крепил аппарат и возился с тросиками. У него оказался большой нос и франтоватые крашеные усы.

Они подождали, пока он сделает три снимка, смешно шевеля губами, отсчитывая выдержку.

— Это причина наших несчастий? — шутливо спросил Ивон Поплавски, подходя и чуть ли не заглядывая в объектив.

— Да уж… — прогудел Калембал де Труа, сосредоточенно колдуя над объективом. — Сейчас я закончу. Здесь недалеко.

— Смотрите! Смотрите! Два солнца. — Зоя Кутью даже сняла перчатку и показывала розовым пальчиком в небо, на котором два диска то и дело проглядывали сквозь снеговую пелену. — Я такого еще не видела.

— Где? Где? — оживился Калембал де Труа.

— Да вон же! Смотрите!

Калембал де Труа стал суетливо возиться с громоздким штативом.