Она легонько провела рукой в перчатке по щеке Алексея Дмитриевича.

- Теперь вижу, что глаза твои, Алеша, не так блестят, как блестели в Зеленом зале при свете последней свечи...

- Почти четыре года! - вздохнул Каштымов. - И каких года! А вы, вроде, даже помолодели!

Действительно, Татьяна Андреевна выглядела прекрасно. Будто и не было для нее этих лет, наполненных до краев классовой ненавистью, порохом и кровью. Кожа, покрытая золотистым пушком, просвечивала на солнце. Тонкие пальчики, талия, как у гимназистки, и высокая грудь - все оставалось таким, каким он запомнил в ту ночь.

Вот только взгляд. Взгляд у Татьяны Андреевны стал более, скажем так, откровеннее, что ли. Каштымову метаморфоз сей не понравился, но воспоминания нахлынули и затопили искорку недовольства:

- Татьяна, милая! Я сгораю от нетерпения, - задыхаясь от внезапной страсти, Алексей склонился к ушку под каштановым завитком, - скажи, где мы можем уединиться, чтобы вспомнить все-все!

- Ах, Алекс! Ваши флюиды действуют сейчас на меня точь-в-точь, как и тогда, в феврале! Но пока я не могу позвать вас к себе - за мной беспрерывно следит какой-то шпик, может быть, из контрразведки. Дело осложняется тем, что в меня безумно влюблен полковник Отто Иванович Штейхен-Рауцер. Он просто преследует меня: осыпает цветами, приглашает в кафе-шантан, принес билет на английский пароход "Лорд Квинсберри", который отходит завтра в четыре часа пополудни...

- В будущее! - продолжил за баронессу Каштымов.

- Все помнишь, Алекс! - перешла на "ты" Татьяна Андреевна, игриво тряхнув головкой. - Действительность оказалась куда будничнее моих романтических устремлений четырехлетней давности... Полковник, наверное, приставил ко мне соглядатая. Вот он, делает вид, что безумно увлечен витриной кондитерских изделий господина Кусочникова с сыном!