- Отставить, поручик. Я тебя с собой прихвачу. Бал не бал, прием не прием, но нечто весьма пикантное. Будет весь свет и полусвет. Обещают живые картины, возможны танцы и прочие кренделя. Смекаешь, Алеша?

Он подсадил друга в пролетку и уселся рядом, шикарно заложив, ногу на ногу:

- Гони, Иван, на Литейный. Особняк господина барона фон Гольдензака! и, обернувшись к Каштымову, добавил: - Баронесса - пальчики оближешь! Мила, непосредственна, грациозна, пугливая лань, да и только! Конечно, как всякая женщина, не без коготков, будь здоров!

- А что же барон?

- Изволит ничего не замечать. Знакомый эскулап из морской коллегии на днях по секрету признался, что Гольдензак долго не протянет. Желчные протоки, вроде. Но похоже, это супруга его в могилу сводит. Но я барона понимаю! Татьяна Андреевна - такой аленький цветочек! Цирцея-искусница! Да чего тут рассусоливать, сам увидишь!

Особняк в три этажа был празднично иллюминирован, словно ожидалось прибытие высокопоставленной особы. У парадного прибывающих встречал могучий швейцар, выряженный зачем-то на финляндский манер. В прихожей две молоденькие и кокетливые горничные то и дело появлялись, чтобы принять верхнюю одежду у гостей и с визгом исчезали, когда кто-нибудь из мужчин пытался ущипнуть их за щечку или иную упругую деталь.

Друзья-приятели задержались перед лестницей, ведущей в гостиный зал, у громадного во всю стену зеркала в позолоченной массивной раме. Каштымов заметил едва намечавшиеся залысины у Николя, сказал что-то шутливое, но Шустовский отмахнулся, хохотнул и побежал наверх. Поручик провел костяшками пальцев по щеке, отметив проступившую после утреннего бритья у госпитального еще парикмахера щетину, и вдруг отшатнулся в неподдельном ужасе: вместо родного и знакомого до последней родинки собственного лица на него в упор пялил глаза-буравчики, мало просто сказать, неприятный тип.