Утром она встала поздно и неторопливо оделась к собственным похоронам. Времени было очень много, день равнялся столетию, но так не хотелось жить, что она сдерживала торопливость рук. Одевшись, она вышла к морю; сегдня черная влага была мертвой, не оживляемой ветром, лежала как огромная смоляная гладь. Отчего-то кружилась голова и ноги были ватными; Ольга взяла палку и оперлась на нее, как старуха, чтобы не упасть. Не упасть – это было главным, потому что ноги не держали, а до моря оставалось еще сто шагов или больше. В голове стрекотали летние кузнечики и огромные прозрачные бабочки проплывали перед лицом – и близко, и далеко одновременно, будто впечатываясь в свой собственный увеличенный символ – она делала шаг за шагом и наконец вошла в воду. Ее ногам не было холодно, не холоднее, чем всему остальному телу, вода была мягкой и расступающейся, как воздух. Наверное, море очень хотело принять ее.

Ольга вошла по пояс и провалилась, волосы всплыли и заструились хвостом русалки. Изнутри изумрудным, но только очень хотелось дышать. Она знала, что это ненадолго, это только в первую минуту, потом легкие обреченно замрут, смирившись, а у нее еще будет время всмотреться в мертвое, стеклянное дно или, перевернувшись как мертвая рыба, увидеть зеркальный текучий блеск поверхности.

Что-то острое резало щеку.

Она застонала и очнулась на берегу. Она лежала плашмя, лицом в снег, и острый камень резал щеку. Она перевернулась на спину и дышать стало легче. Значит, ноги все же не донесли ее. Стучала кровь в висках и в шейной ямке. Почему? Почему она не смогла сделать этого? Она спокойно задумалась и вспомнила, что ничего не ела почти три дня. Вот поэтому ноги и отказывались подчиниться. Все очень просто, только нужно успеть за сегодняшний день: затопить печь, приготовить что-нибудь простое, сьесть и немного отдохнуть.