Антип сощурился с подозрением.

– Погоди-ка, а ты-то откуда вызнал?

Рыцарь пригладил ладонями редкие белёсые волосы.

– Так я у старого князя служил. О ту пору как раз караулом возле терема стоял: не хотел, а услышал. Наутро княгиню молодую увидел, да так и обомлел: Матрёшка! Ну, порасспрашивал кой-кого об одном, о другом... о третьем сам догадался.

– Не говорил, с княгиней-то?

– Поговоришь с ней поди. Целыми днями в тереме у окошка сидит, наружу не выходит, слова, бывает, за цельный день не скажет.

У Антипа глазам горячо сделалось.

– А ведь спортили девке судьбу-то.

– Ну, это как подумать. В княжев терем попала, ест-пьет сладко, платья золотом шиты, чего ещё бабе надо?

– Минька! Минька, а ну подь сюда! Лошади готовы ли? А сундук уложил? Завтра в Купавницы на ярмарку едем.

– Готово всё, дядька Антип, и овса лошадям задал.

– Ну, тогда слушай, Минька, новую сказку...

Когда Антип-гусляр новую сказку сказывает, тут нужно тихо-тихо стоять, а то собьется, осерчает. Прибить не прибьет, но за уши оттреплет.

Белобрысый чертёнок слушал, и рожица его становилась всё кислее.

– Хороша?

– Да ты, дядька Антип, всё неправильно сказываешь. Зачем сочинил, что староста Матрёшку лыцарю отдал, чтоб ейный жених на старостиной Алёне женился?

– Так это, Минька, чтоб жалостливей было.

– А купцу-то её лыцарь и продал, а ты говоришь, Матрёшка сама к эфиёпам сбежала!