Рыцарь требовал за подвиг десять полновесных княжеских монет. Староста предлагал козу и двух поросят. Рыцарь напирал на прожорливость и непобедимость твари, пинал в запале рогатую морду и тыкал в громадные когти. Староста кивал, но обоим было ясно, что многого змееборец не получит, коли чудище и так уже дохлое.

Сторговались на самой красивой девице.

Самой красивой, положим, слыла старостина дочь Алёна, но кто ж свою-то отдаст. А вот рыжую Матрёну, неумеху и бесприданницу, от которой деревенские парни нос воротили, со всей душой. Уж и мать согласная, и отец добро дал, от чарки горькой оторвавшись, а она ревёт, дурёха, в три ручья!

– Не хочу-у... Это вы, дядька Терентий, наро-ошно меня выбрали...

– Да ты что, девка, белены объелась? Да я ж не супротив лично тебя, но ты сама посуди: за кого тебя в деревне выдавать-то криворукую? За хромого Гришку али за Ваньку-пьяницу?

– Я кружаво вязать умею-у-у...

– Кому оно надо, кружаво твое! На одной канители разорисси. А он ведь какой-никакой, а лыцарь: у лыцарей, говорят, дома каменные и в кажной комнате по прислуге, так что и вовсе ничего делать не нужно. Знай, на лавке сиди да семечки лузгай.

– У него даже лошади не-ет... И рубаха дырявая-а-а...

– Ну... видать, поиздержался в дороге-то. Опять же со змеем бился.

– Ага, - хлюпнула Матрёна распухшим носом. - Свою Алёнку небось спрятали-и...

– Тьфу! - вконец рассердился староста. - Тебя не спросил!

***

– И взял, красавицу-то? - жадно спросил Антип.

Рыцарь печально кивнул, да так и не поднял головы, тяжело уставившись в кружку.

Антипка-гусляр слушать умел даже лучше, чем сказки сочинять: крякал и поддакивал в нужный момент, брови хмурил или глаза наивно растопыривал. Подсядет вечером к путнику, а потом глядишь, новую сказку сложит: мужикам про сечу лютую, про чудовищ разных и богатырей; бабы - те про красавиц любят, чтоб их рыцари да царевичи из полона спасали и под венец вели. Ну а про страшное: про леших там, про русалок, которые путников в омут заманивают - это всем нравится.