Сегодня вот приметил гусляр рыцаря этого. Сидит цельный вечер в углу, меч не снявши - худой, щёки втянуло, глаза как талый снег. Есть не ест, горькую пьет - сразу видно, история за душой имеется.
Так и вышло. Да ещё какая история-то: сразу и про битву великую, и про любовь.
– А что змей? Змей-то что?
– Да что там змей! - скривился рыцарь. - Я эту шкуру в болоте нашёл: валялась на кочке, высохшая вся. То ли заломал его кто, то ли сам сдох...
– Ох ты, обманул, выходит?
– Ну, шкуру-то я настоящую притащил. Присочинил разве кое-что...
– Так девицу всё равно обманом добыл.
– Девицу... - шумно вздохнул рыцарь. - С девицей такая история получилась...
***
Вытолкнули её из толпы. Красавица не красавица, а девка ядрёная - щёки алеют, коса рыжая в руку толщиной, сарафанчик голубой топорщится где положено.
Нос вот картофелиной распух, так то с рёва. А глаза шальные, зелёные, так и зыркают из-под ресниц.
Рыцарь поскрёб тощий живот под доспехом.
– Как зовут-то тебя?
– Матрёной кличут, - расплылась деваха.
– Ну пойдём, что ли, Матрёна...
Пироги из Матрёшиного узелка съели на обед. Рыцарь привалился к сосне, вытянув тощие ноги, смотрел в небо, в хвою, куда-угодно, только не на доставшуюся ему девицу.
Той было странно. Она уж за утро почти привыкла считать себя рыцаршей, уговорила, что стерпится-слюбится, и всё ждала ласковых слов, да хоть доброго взгляда. А там и красную ленту в косу, и под венец в большом городе, где дома каменные, и к окошку на узорную лавку...
Но рыцарь молчал и в глаза не глядел.