В подземелье было темно, и лишь свет из далёкого люка, в который сквозь решётку стекались нечистоты из канав вдоль мостовых, освещал тоннель. Седой осторожно сделал несколько шагов, сцепив зубы от боли — изорванная осколками нога отказывалась работать в такой сырости, да ещё при перемене погоды, но он, привычно, преодолел себя и двинулся дальше. За углом послышался шорох…Седой медленно освободил из палки, на которую опирался, стальное жало стилета и замер.

ААААА! — вдруг выпрыгнула из темноты плотная фигура человека, рассекающего воздух огромным тесаком — урод, умри!

Седой автоматически уклонился от тесака, переместив вес на здоровую ногу и выбросил стилет вперёд, пронзив грудь нападавшего — тот захрипел и мешком опустился на грязный пол тоннеля, заваленный обломками деревьев и гниющими нечистотами. Седой вытер клинок о его одежду и мягко вставил на место в палку, потом на ощупь, матерясь про себя и пачкаясь в крови, обыскал труп:

— Кошель, нож, магический амулет…непонятно какой, тесак — упс! Это что за бумага? Уж не объявление о награде ли за мою голову? Якоря нет, а его деяния живы? Потом почитаю.

Он спрятал свиток за пазуху, и, шаркая, подволакивая больную ногу пошёл вперёд, как подбитый ядовитый паук.

Первое, что я увидел, открыв глаза — плавающее над головой лицо, сморщенное как орех, с гнилыми зубами и издающее невыносимый запах, как будто что-то давно протухло и догнивает последние дни. Я уже встречал в жизни такого человека — вспомнил Сергея Ткачука — на вид интеллигентного человека, в очках и костюме, у которого раздавалось такое зловоние изо рта, что рядом с ним нельзя было сидеть, не отвернувшись в другую сторону… Зловонное лицо что то сказало, я не мог распознать — что именно, переспросил:

— Что?

— Аратак суран ху?

— Не понимаю! — я с тупым отчаянием всмотрелся в старика — а это был именно старик — я не понимаю, что вы говорите!