Игорь уже не помнил, когда она в последний раз делала это (в семь? девять лет?), и в душе его вдруг что-то перевернулось. Он обнял мать и крепко прижался к ней всем телом. Случайно взглянув на своё отражение в зеркале, он увидел, что щёки его стали влажными от предательских слёз. В этот краткий миг близости он твёрдо решил, что никогда, никогда не покинет маму. Но миг прошёл, и радостная улыбка заиграла на его бледном лице.

— Я приеду к вам, как только вы устроитесь, мам, — убеждённо сказал он.

Отец нетерпеливо заёрзал на стуле.

— Не думаю, чтобы это случилось скоро, — уронил он, уткнувшись в документацию, разложенную на письменном столе. — Будь молодцом, сын, слушайся старика. Уверен, всё образуется.

— Мы напишем тебе, Игорёк, — сказала мама, печально улыбаясь. — И главное, не забывай принимать таблетки. (Игорь глотал их пачками, особенно в дни обострения хронического бронхита, которым он страдал чуть ли не с пятилетнего возраста.) О господи! — испуганно всплеснула руками мама. — Там же нет врачей.

— Свежий воздух — лучшее лекарство, — безапелляционно изрёк отец. — Да и старик, думаю, неплохой знахарь. Все они там, в тайге, испокон века врачуются травами и всякой лесной всячиной. Барсучий жир, говорят, считается панацеей от всех болезней, и ещё пихтовое масло. Старик сам разберётся, что к чему.

Отец ронял слова сухо и спокойно, как обычно. Он всегда бывал спокоен и невозмутим, когда дело не касалось его работы. Но мама, мама не находила себе места от охватившей её неясной тревоги. Материнское сердце сжималось от тоски и смутных предчувствий, что-то подсказывало ей, что незримая, злая сила должна вмешаться в их планы и разрушить их. Что-то нехорошее, ужасное случится в самое ближайшее время.

Но заговорить с мужем о своих терзаниях она не посмела, его сугубо рациональному уму чужда была вся эта «мистическая дребедень». «Слишком много в наш век развелось разных шарлатанов», — часто повторял он о чудесах экстрасенсорики и парапсихологии, сообщения о которых изредка появлялись в местной прессе.