Она была уверена в полнейшей беспристрастности своих размышлений и своего замысла и ни за что не признала бы, что в них содержится хотя бы элемент торжества. Она считала, что ее замысел призван выявить истину, только и всего. Он был прост и надежен - этот замысел. В нем слились материнская любовь и боль с прозорливостью, учительская назидательность с холодной логикой исследователя. И еще... Она ни за что не призналась бы даже себе самой, что там были и затаенные надежды - надежды на невозможное. Да, ее замысел был прост и ясен для многих людей, и потому весь зал мгновенно притих, когда она спросила у сигома:
- Ты узнаешь меня?
"Не зря все мы так уважали Екатерину Михайловну, - подумал Вахрамцев. Она рассчитала безошибочно: если Продолжатель самостоятельно мог сочинить стихи ее сына, то должен узнать ту, которую погибший знал с колыбели..."
Люди напряженно ждали, что ответит сигом. От щек немецкого инженера из Кельна отлила кровь, и на них яснее проступили склеротические прожилки, английская леди тяжело оперлась на острое плечо своего супруга, чья-то лохматая рыжая голова вытянулась на тонкой шее и замерла. Даже веселые молодые люди перестали шутить, словно разом утратили свою беспечность...
Сигом быстро шагнул к Екатерине Михайловне. Так быстро, что успел поддержать ее, когда она покачнулась.
- Да, мама.
Он улыбнулся и провел своей необычайно чуткой ладонью по ее волосам.