Нет, не верю я тебе, Мара". Мара же все свое: "погубит" да "погубит". Но не верит ей брат. И решилась тогда Мара на черное дело. Коли уж Кириллий не соглашается, тогда она убьет Ладушку. И, чтобы никто не догадался, подсыпала она в вино, что красавица пила вечером за ужином, яду змеиного да волчьей ягоды. Подала Мара вино к столу и говорит: "Пейте, дорогие!" И поставила она Кириллию простое вино, а Ладе — отравленное. Да только догадался Кириллий обо всем. Взял он вино у Ладушки и выпил его сам… долго плакала Ладушка слезами горючими, а Мара вторила ей слезами солеными. Падали ладины слезы на землю, и где они падали, там цветы расцветали. Падали марины слезы на землю, и где они падали, там тернии черные, колючие поднимались. А боярина к лику святых причислили и похоронили под трехсотлетним дубом. Через век там, где похоронен был Покрышкин, родник забил. Назвали его Покрышкиной Кладезью, а по нему и весь лес — Покрышкиным.

Наконец, березняк сменился темным ельником. В лесу было тихо, лишь зверушки лесные шуршали листьями. Чем еще примечателен этот лес, так это тем, что в нем никто, кроме зверей и птиц, не водится: ни лешие, ни русалки, ни упыри, ни берегини, ни кикиморы, ни мавки (список можно продолжать бесконечно)… оттого и жутко в нем, что, коли волк какой нападет, то берегини не защитят, добрые лесовики не заступятся…

Ой, тьфу! Накаркал. Я и забыл, что давно стемнело, а ведь нельзя было забывать: стоило мне отвлечься на свои мысли, как горящие в кустах глаза стали много более заметны. Раз! — и я валяюсь в песке дороги, придавленный могучими волчьими лапами. Однако, Иванушки-Дурачки так просто не ловятся. Я начал сопротивляться. Для начала попытался отогнуть лапу. Не тут-то было! Тогда я высвободил правую руку и после недолгой борьбы схватил-таки нахальную серую зверюгу за шкирку. Еще немного, и уже я давил на широкую спину, прижимая к земле. И тут этот серый паразит вдруг как заговорит человеческим голосом — я аж сел от удивления: