И так как директор все еще безмолвствовал, инженер продолжал:

- У вас не только зря пропадает энергия, но и увеличивается износ частей. Машина дрожит как в лихорадке!

По окончании рабочего дня весь длинный ряд станков сразу остановился; рабочие побежали в умывальную, и внезапно пульсирующее безмолвие воцарилось в большом цеху. Только Энтон, оставшись один в своем углу, забыв о том, что фабрика пуста, все еще стоял у станка, пока темнота не заставила его прекратить работу. Тогда он вытащил из-под станка тяжелый брезентовый чехол и укрыл им свою машину.

Он с минуту постоял возле станка, по-видимому погруженный в собственные мысли, а может быть всего лишь стремясь побороть упрямство своих негнущихся конечностей, дрожавших непроизвольной, беспорядочной дрожью и не повинующихся его воле. Потому что он, подобно изношенной машине, не мог не растрачивать свою энергию на бесполезную вибрацию.

Старый сторож открыл ворота, чтобы выпустить Энтона. Оба они какое-то мгновение стояли почти вплотную друг к другу, их разделяла только железная решетка. Каждый проворчал что-то ободряющее, и затем, прихрамывая, они поплелись в разные стороны: сторож пошел делать обход, а Энтон - к себе домой.

Дом Энтона был лачугой, стоявшей на голом участке. Днем ватага резвых ребятишек вытаптывала землю так, что она стала похожей на резину; они губили всю зелень, кроме нескольких пыльных сорняков, которые тесно прижимались к защищавшему их дому или гнездились вокруг остатков крыльца, когда-то украшавшего фасад. Здесь ноги детей не могли достать их, и они выпускали несколько жалких, шершавых листочков - горькая поросль изгнанников.

В лачуге было несколько комнатушек, но только одна - жилая. Порванные и отставшие обои в этой комнате позволяли видеть сменявшие друг друга узоры, которые некогда нравились владельцам. Остатки прежней роскоши сохранились в виде мраморной облицовки камина и окна с разноцветными стеклами, сквозь которые дуговые фонари с улицы бросали в комнату холодные цветные блики.