Алексей Иванович и Настасья Петровна по заведенному ею великосветскому ритуалу сидели по разные стороны стола, что Алексея Ивановича безмерно раздражало: не говорить приходилось, а орать друг другу. Впрочем, и тут Алексей Иванович придумал иезуитский ход: использовал Таню в качестве толмача.

Тане это нравилось.

Вот и сейчас, вкушая протертый овощной супец серебряной ложкой из розовой тарелки кузнецовского дорогого фарфора, Алексей Иванович попросил:

- Танюша, не откажи в любезности, узнай у Настасьи Петровны, понравилось ли ей мое выступление.

Произнес он это шепотом - так, чтобы Настасья уж точно не услыхала.

Невозмутимая Танюша, безжалостно гремя половником в хрупкой кузнецовской супнице, поинтересовалась на всякий случай:

- Слышь, Настасья, что муж спрашивает?

- Не слышу, - холодно ответила Настасья Петровна.

Она сидела подчеркнуто прямо, твердой рукой несла ложку от тарелки ко рту, не расплескивая ни капли в отличие от Алексея Ивановича, который прямо-таки нырял в суп, не ел, а _хлебал_ варево, вел себя не "комильфо", по разумению Настасьи Петровны.

- Твоим мнением интересуется, - растолковала Таня. - Как, мол, выступил, и все такое.

- Говорил ты хорошо, - Настасья обладала громким и ясным голосом, переводчики ей не требовались, - но я же просила тебя назвать имена молодых...

- Дочери Павла Егоровича? - не без ехидства спросил.

- Пашкиной дочери? - перевела Таня. Павла Егоровича она знала, бывал он на даче, уважения у Тани не вызывал.

- Не только, не язви. Хотя Павлу Егоровичу это было бы приятно, а от него многое зависит.

- Что от него зависит? - повысил голос Алексей Иванович так, что Таня не понадобилась.

- Многое. Не в том дело. Разговор о молодых нужен был прежде всего тебе самому... Ладно, не стал, и бог с ними. Но ты знаешь, меня возмутила эта толстая дура.

- Да ну? - удивился Алексей Иванович, отодвинул пустую тарелку. Татьяна, второе хочу! - И к жене: - И чем же, поделись?