А так Федя был отличным парнем. И обладал только одним недостатком: боялся фальшивой ноты. Слух на фальшь у него был абсолютный. Поэтому с Федей было трудно общаться. Он не фальшивил сам и не любил, когда рядом фальшивят. Но сегодня я за себя не боялась.

Поддавшись на мою покаянную искренность, Федя сыграл мне новый, только что написанный вальс. Вальс тронул сердце, и я от всего сердца похвалила автора:

- Прокофьев!

Стравинский скривился. У него была собственная фамилия и - что куда важнее - имя, пусть еще и не самое громкое.

Кто-то открыл входную дверь. Мама. Мне пора сматываться. Мама Стравинского не без основания считала, что я дурю Феде голову и, соответственно, терпеть меня не могла.

- Так подумай насчет реквиема. Понимаешь, главной темой должна стать тема пошлости. Я даже развитие ее вижу: сначала сглаженная, такая, что ее можно принять за недоразвитое чувство юмора, потом посильнее, когда уже видно, что пошлость, грязь - и невольное желание уклониться, отойти, а потом высшая стадия - подлость. Разит чуть не насмерть. Многие сдаются без боя, другие воюют, но проигрывают, а некоторые выигрывают, побеждают, но пакостное ощущение в душе остается на всю жизнь.

Стравинский слушал внимательно:

- Хорошо рассказываешь, - похвалил он. - Похоронно. Кое-что я понял. Что же - тема трудная, но я попытаюсь...

- У тебя настоящая творческая натура, - подлизалась я и опять обошлось без фальши.

Вошла мама.

- Федор! Тебе давным-давно пора быть на концерте. - Она развернулась ко мне. - Надеюсь, Женя тебя простит, - очень ядовито добавила она.

- Не беспокойтесь обо мне, не стоит, - смиренно, а значит, вдвойне ядовито ответила я, - мы с Федей уже готовимся к выходу. Я предвкушаю большое удовольствие: так давно не слушала Фединой музыки.

Мама позеленела. Федя не счел нужным меня поправлять. Умница. Понял, что сегодня я и без того несчастна.