Словом, ноги-уродки, не для посторонних глаз. Ведь наверняка, подумалось Ивану, тот орган, которым Лимонов воспринимал своих женщин (он затруднялся орган этот поименовать, но не половой же в самом деле, это было бы слишком просто, про себя он окрестил его по аналогии «ноги») - женщин блудливых и архиблудливых, роскошных и резвых, обманных и беспредельно подлых - находится у разменявшего седьмой десяток мэтра в том же состоянии, что и натруженные балеринские ноги - кое-где уже окаменело, кое-где еще только известкуется…

Вечером Иван вновь изучал местные мерзости через дыру казенного телевизора.

Вот сейчас, надеялся он, в какой-нибудь скуловоротной передаче про студенческий парламент, который защищает интересы иногородних абитуриентов, или в материале про чэпэ на водоочистных сооружениях промелькнет знакомый абрис, обожаемая черная коса. «Мы попросим прокомментировать ситуацию заместителя начальника городского комитета по проблемам всего проблемного Петра Сидоровича Пидоренко…». Так, верно, Орфей спускался в ад за возлюбленной Эвридикой.

Наступившим утром календарь на смартфоне показал двадцать второе марта. День равновелик ночи, припомнил Иван, совершая привычный уже хадж на седьмой этаж без лифта.

Нежданно долгая соловьиная трель из-за двери пробудила в нем страстную тоску по природе. По лесу. Отчего бы не съездить в лес?

Лесом, а точнее лесопарковой зоной, во благовремении оканчивалась, если верить карте, улица Сумская.

Этот вояж с Лимоновым никак связан не был. Насколько помнил Иван, харьковские леса в книгах Эда вообще не упоминались. В Харькове Лимонова не наблюдалось лесов. «Харьков - город степной», - любил подчеркнуть автор.

«Но так даже лучше», - решил Иван.

Он ступал по мягкому листогною, блаженно щурясь. Дневное светило повадками напоминало истеричную девочку-подростка - оно то горячо обещало отдать себя миру без остатка, то скупилось на одну-единственную вежливую улыбку.