Эта майская песня кончилась в сентябре: меня взяли временно на место, как водится, ушедшей в декрет машинистки. Она уже родила, и теперь по утрам тошнило меня. Бессмысленность работы убивала. Какая "вторая древнейшая"! по сравнению с советским газетчиком проститутка вольна, как Ариэль, и богата, как министр Госкомимущества. Я понял, что такое фашизм: это когда добровольно и за маленькую зарплату пишешь обратное тому, что хочешь. В пыточные камеры мне был определен отдел пропаганды. Над столом я прилепил репродукцию картины Репина "Арест пропагандиста". Глядя на живопись, я поступал в жандармы, крутил руки да спину завотделом пропаганды Марику Левину и, тыча ножнами шашки под ребра, гнал его в сибирскую каторгу. Я стал нервным.

- А вот Серега Довлатов, он запивал иногда, что ты, - поведывали коллеги.- Потом однажды похмелялся, садился с утра и т-такое выдавал пачками! Для газеты одно, для себя другое.

Мое для себя другое тем временем тащилось сквозь издательские шестерни. Мельница Господа Бога мелет медленно, успокаивал редактор. История повторялась, как кинодубль с другим составом статистов. Закулисная механика от меня скрывалась.

Умный главный редактор издательства ознакомился с рукописью сам и пошел в ЦК. Пуганая ворона хочет выжечь кусты из огнемета. Или старается договориться с ними лично.

- А почему он уехал из Ленинграда? - спросили его.

- А почему не спросить об этом четверть миллиона русских, которые приехали в Таллинн из России? - спросил Аксель Тамм.

- Это хорошая книга?

- Я бы пришел из-за плохой книги?

- Так почему ее не издали в Ленинграде?

- Я не заведую Лениздатом. Я работаю в "Ээсти Раамат". Кто-то мной недоволен?

- У него были там неприятности? Трения, инциденты?

- Что вы имеете в виду?

- Перестаньте. Вы понимаете, что мы имеем в виду.

- Ничего не было.

- Откуда вы знаете? Вы проверяли?

- Нет. Если бы что-то было, я бы знал.