Следом под этой душе раздирающей историей, лежала карта внезапно отрешившейся от этого мира, замкнувшейся в себе девушке двадцати пяти лет отроду.

Спустя несколько делириев, лежала карта еще одной девицы, на этот раз совсем молоденькой, ей не было и двадцати, чуть младше меня. У той обострилась послеродовая депрессия, она погубила собственное дитя, после чего окончательно помешалась, по суду была направлена на принудительное лечение.

— А почему в клинику при заводе? — удивилась я.

— А потому, что ее отец здесь завпроизводством и имеет большие деньги наряду с широкими связями, — огрызнулся доктор и с удивлением отметил, как я отложила ее карту в стопку избранных.

— С огнем играешь, милая, — плотоядно улыбнулся он.

Я пожала плечами.

Последним для разнообразия я выбрала банального бухгалтера, со все той же манией величия и сверхценной идей написания величайшего в мире романа.

— Опять ты выбрала самых интересных, — обиделся ван Чех, просмотрев имена на картах, — Чем раньше начнешь заниматься с делириями, тем легче тебе будет.

— Не а, — мотнула я головой.

— Вот потом не приходи и не сопливь мне халат, когда они станут тебя обижать. С другой стороны классика тоже хорошо: блондинка, брюнетка и рыжая. Брюнетка мечтает, чтобы по одному ее приказанию я выбросился из окна. Блондинку кроме своего дитяти ничего не волнует. А от рыжей я еще ни слова не слышал, один раз еле ушел живым.

Мужчина… Почему именно этот? Любишь литераторов?

— Просто интересно, что это за роман?

— Бухгалтер, он и есть бухгалтер, — брезгливо отозвался ван Чех, — Вот Виктор, человек искусства, то и было видно сразу, что он от искусства, глубина, художественность, трагизм. А этот… простой любитель, обыватель, клоп.

— Паук? — осадила я.

Ван Чех поджал губы.

— Я имел ввиду литературу, что он пишет. Точнее даже фантазирует. Ты не дочитала, видимо, у него графомания сочетается в старном виде с фобией.