Соседи ничем не нарушали спокойствия. Порой где-то в коридоре открывалась дверь и наружу выставляли пару сапог, да разок мимо его комнаты, напевая что-то себе под нос, прошел торговец. Больше шуму доносилось снаружи: то шаги на плитняке тротуара, то грохот колес на скверной булыжной мостовой.

Покончив с письмами, Андерсон приказал принести виски с содовой, подошел к окну и принялся рассматривать высившуюся напротив глухую стену с отражавшимися на ней тенями.

Насколько он помнил, номер 14 занимал адвокат: степенный, уравновешенный господин, даже за обедом не отрывавшийся от лежавших рядом с тарелкой деловых бумаг. Но, по всей видимости, за маской сдержанности скрывалась буйная натура, которой он давал волю оставшись наедине с собой. Иначе с чего бы ему пускаться в пляс? А он танцевал: движения тени из соседней комнаты не оставляли в этом ни малейших сомнений. Снова и снова в проеме окна возникала машущая руками фигура, а худощавая нога вскидывалась с поразительной ловкостью. Вероятно, почтенный законник плясал босиком, да и пол в его комнате был хорошо уложен: во всяком случае, оттуда не доносилось ни звука. Sagforer repp Андерс Йенсен, танцующий в десять часов вечера в гостиничном номере, являл собой зрелище столь необычное, что мысли Андерсона, подобно мыслям Эмили в «Удольфских Тайнах», Вернусь я поздним вечерком В гостиницу опять. Толкуют слуги: «Спятил он» Но мне на них плевать. Поставлю сапоги за дверь,  А дверь па ключ запру. И как пойду я в пляс теперь,