— У меня кончились консервы и манка. Принесли небольшой мешок картошки. Варить просто картошку — смешно, очень уж мало. Чистить некому и нечем. Вы не могли бы сообщить командованию, что нужны продукты и знаете — чтоб вас всякий раз не дергать — связь бы неплохо организовать.

— Хорошо, это сделаем.

Тут я вспоминаю рассказы нашего преподавателя, отработавшего лет тридцать в Заполярье и предлагаю повару раздать картошку, чтоб особо настырные клиенты ели ее потихоньку сырьем — из расчета полкартофелины на нос в сутки.

— Как витамин "С"? — схватывает повар суть.

— В точку.

— И помогает?

— Наш преподаватель так успешно от цинги лечил.

— Хорошо, попробую — усмехается печально толстяк.

— Ждете, что утром бедлам начнется?

— Да. Неясно, по какому пути эта публика пойдет.

— Да уж, путей много.

— Нет, тут вы не правы. Путей мало. Всего три.

— Мало?

— Конечно. Вот послушайте, это еще Гумилев написал.

И толстяк-повар с чувством декламирует:

Созидающий башню сорвется, Будет страшен стремительный лет. И на дне мирового колодца Он безумье свое проклянет. Разрушающий будет раздавлен, Опрокинут обломками плит, И, всевидящим богом оставлен, Он о муке своей возопит. А ушедший в ночные пещеры, Или в заводи тихой реки, — Повстречает свирепой пантеры Наводящие ужас зрачки. Не уйдешь от той доли кровавой, Что земным предназначила твердь, Но молчи: несравненное право Самому выбирать свою смерть.

— Собственно Гумилев тут во-первых сказал, что мы все умрем. И что дальше? Смысл-то декламировать?