И бегут гонимые, и вопит погоня - но крик ее далек, отстал на века. Да только отсрочка - еще не спасение, - хотя что такое столетие для живущих вечно?

И ждут беглецы, когда вновь начнут виснуть у них на пятках псы с окровавленными мордами, когда охотники протрубят в рога и земля задрожит, страдая от раздоров разных племен детей своих, будто мало она дала им места, будто не разойтись им мирно, не ужиться. Но велика зависть одних и злопамятность других...

И горят глаза, и перья сверкают, и иглы встают дыбом, и шипят змеи, вросшие в тело, выросшие из тела...

Бегут... И не прекратить тот бег - пока есть еще кому бежать...

1

Он проснулся.

Проснулся, задыхаясь. Руки, ноги, все тело его еще принадлежали сумасшедшему бегу.

Несколько минут Эрон лежал, ловя ртом воздух. Чувство победы, но и неудовлетворенности переполняли его. Лишь недавно бег, который внушал страх, наполнился новым содержанием, вызывая теперь заодно и восторг.

Но бег был во сне, и чем прекраснее ощущал он себя во время полета, когда можно было забыть о времени, пространстве, оставить позади обиду, непризнание и пустоту жизненной тусклости, тем с большей реалистичностью и жестокостью наваливались они вместе с пробуждением на его истерзанную душу.

Нет чудесного города, нет полета - есть только опостылевшая комнатка и мир, где ты - никто, где любой может безнаказанно смотреть на тебя свысока.

Иногда при мыслях о собственном существовании Эрона одолевала такая грусть, что ему хотелось просто перечеркнуть все это одним ударом. Одним глотком кофе с цианидом. Одним выстрелом. Одним прыжком с крыши, наконец...

Последний вариант нравился Эрону больше всего: полет должен был напоминать ночной бег. И все же Эрон Бун пока еще жил, да и страх перед снами, в которые хотелось уйти, покинул его слишком недавно.