Это всегда очень ответственный момент, когда пожилой врач должен завоевать доверие маленького пациента, да еще абсолютно неиспытанным методом. Доктор Брэннон все еще слышал, как он спрашивает мальчика:

— Что напугало тебя, Джонни? Ты говорил об этом с другими ребятами?

Еще очень некстати была одышка. Малыш вряд ли доверится раскрасневшемуся старикашке, который сопит и задыхается от ходьбы.

Дверь в комнату Джонни была приоткрыта. Доктор услышал, что мать мальчика еще более усложняет положение, разговаривая с сыном, как с трехлетним малюткой-упрямцем, который к тому же в дурном расположении духа.

С нетерпением на лице Брэннон вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Ну, Джонни, как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Может быть, мы побеседуем с тобой еще разок — как мужчина с мужчиной?

Мать Джонни, поправлявшая подушки у изголовья сына, вдруг выпрямилась со вздохом, похожим на всхлип. В мягком свете ночника ее светлые волосы лучились.

— Я уверен, теперь мы сможем поговорить по-настоящему, — сказал доктор Брэннон, чувствуя слабое раздражение, которое вызывала у него эта женщина. А она была прекрасна даже спустя семь лет после смерти мужа.

В полном молчании доктор пододвинул к себе стул, уселся и взглянул на мальчика поверх очков. Лицо Джонни виделось ему туманным овалом, на котором сияли темные глаза.

Брэннон кашлянул и поправил очки. Теперь, видя лицо Джонни вполне отчетливо, он ощутил странную беспомощность, причину которой не мог определить. Ясно было, что выход найти можно: Джонни не болен физически, нет у него и температуры Мать, очевидно, зря уложила его в постель и задернула шторы, оставив на целый час в абсолютной темноте. Понятно, он теперь будет щуриться, нервничать и, может быть, даже обидится. Не исключено, что не так уж он и страдает, как это может показаться на первый взгляд. Доктор надеялся на удачу.

Он пододвинулся вместе со стулом ближе к кровати и улыбнулся степенно и дружелюбно.