— Если бы мы встретились с тобой в школе, я мог бы понять, что тебе не хочется говорить об этом, — сказал доктор. — Ведь посторонние вряд ли знают, что на самом деле ты смелый парень. Но я это знаю, Джонни. У себя дома ты, разумеется, можешь поговорить начистоту со своим старым другом.

На мгновение Джонни отшатнулся, как при внезапном приступе боли, вдруг резко наклонился вперед и сжал кулаки, а глаза его гневно засверкали.

— Это не мой дом! — воскликнул он, и это был уже голос не ребенка, а умудренного жизнью старика, голос, полный горечи и отчаяния.

Доктор Брэннон с недоверием смотрел в сердитые глаза мальчика. Затем его губы сжались, и он произнес горьким шепотом:

— Значит, малыш, ты сам обо всем догадался!..

Мать Джонни выпрямилась как ужаленная.

— Как он смог догадаться? — выдохнула она. — Никто из детей не знает об этом...

— Как ты догадался, Джонни? — спросил доктор Брэннон.

Мальчик отрицательно замотал головой и вдруг опасливо оглянулся.

— Все в порядке, Джонни, не волнуйся, — успокоил его доктор Бэннон. — Если не хочешь, можешь не говорить.

Он повернулся к матери мальчика.

— От детей ничего не утаишь! — сказал он. — Это невозможно! Это так же глупо, как пытаться спрятать банку варенья на верхней полке. Не исключено, что другие дети тоже кое о чем догадывались, а ему оставалось только сложить два и два.

Доктор Брэннон снял очки и подышал на стекла.

— Детский ум изобретателен и изворотлив. Когда паренек вроде Джонни пытается сложить два и два, у него в итоге получается цифра, которая не укладывается ни в какие арифметические рамки. У него выходит не четыре, а число, которое ближе всего к истине.

Мать Джонни присела на край кровати, обняла сына и поцеловала.

— Джонни... — прошептала она.

В глазах доктора Брэннона вспыхнули одновременно сострадание и надежда.