Она внезапно, словно непроизвольно, озаряла лицо девушки, будто расцветающий подсолнух, точно перед ней сидишь не ты, а первоисточник света, составляющий твою суть. Конечно, она осознает твое присутствие, но предпочитает закрывать глаза на несовершенство телесной оболочки, прозревая совершенное существо, твою истинную природу. Она направлена именно на тебя, поднимая тебя в собственных глазах, — и Элиот, павший в собственных глазах в бездонные хляби, из кожи вон лез, только бы не дать этой улыбке угаснуть. Даже рассказывая собственную историю, он обратил ее в шутку, этакую метафору искаженных американских представлений о цели восточных исканий.

— А почему бы вам ее не бросить? — поинтересовалась Микаэла. — В смысле — медитацию. Если она не удается, к чему упорствовать?

— Моя жизнь пребывает в подвешенном состоянии. Я боюсь, что, бросив упражнения, изменив хоть что-нибудь, я либо опущусь на самое дно, либо просто улечу. — Он постучал ложечкой по чашке, давая официанту знак налить еще чаю. — Вы ведь не всерьез собрались замуж за Ранджиша, а? — спросил он, удивляясь тому, что настолько озабочен подобной перспективой.

— Наверно, нет. — Официант налил им чаю под аккомпанемент шепчущих из наушников барабанных ритмов. — Я просто чувствовала себя потерянной. Видите ли, мои родители подали на Ронни в суд за песню, и я получила кучу денег, отчего мне стало еще горше…

— Давайте не будем об этом.

— Да ничего. — Она утешительно коснулась его запястья, а когда убрала руку, Элиот продолжал ощущать кожей теплый след ее пальцев. — В общем, продолжала Микаэла, — я решила отправиться путешествовать, и вся эта чуждая обстановка… Ну, не знаю. Я начала помаленьку съезжать. А Ранджиш стал чем-то вроде тихого убежища.

Элиот почувствовал безмерное облегчение.