— Я смотрю, вы в городе недавно.

— Откуда вы знаете?

Элиот рассказал о стиле одежды, но Микаэла лишь пожала плечами:

— А я и есть такая. Наверно, я уже никогда не сменю стиль.

Она скрестила руки на животе — на своем очаровательном округлом животике, — и Элиот, большой знаток по части женских животов, ощутил пробудившееся желание.

— Никогда? Так вы планируете задержаться здесь надолго?

— Не знаю… — Она принялась водить пальцем вдоль корешка книги. Ранджиш звал меня замуж, а я сказала, что там видно будет.

Затеплившаяся было в душе Блэкфорда надежда вдребезги разбилась о столь сокрушительный аргумент; Элиоту даже не удалось скрыть недоверие.

— Вы влюблены в Ранджиша?!

— А при чем тут это? — У Микаэлы между бровей залегла морщинка идеальное выражение настроения; именно таким штрихом карикатурист изобразил бы нескрываемое раздражение.

— Ничего. Если это не должно быть при чем, то и ни при чем. — Элиот попытался усмехнуться, но втуне. — Что ж, — выдавил он из себя после паузы, — как вам нравится Катманду?

— Я почти не выхожу, — равнодушно отозвалась она, явно не желая вступать в беседу. Но Элиот сдаваться еще не хотел.

— А следовало бы. Праздник Индры Джатры вот-вот начнется. Пышное зрелище. Особенно в ночь Белого Духа. Рев жертвенных быков, свет факелов…

— Я не люблю толп, — отрезала она.

Два — ноль.

Элиот мучительно старался измыслить какую-нибудь привлекательную тему для разговора, но уже заподозрил, что дело это безнадежное. В Микаэле угадывается какое-то душевное оцепенение, налет апатии, разящей аминазином и больничными процедурами.

— Вы когда-нибудь видели лха? — спросил он.

— Чего?

— Лха. Это дух… хотя некоторые считают, что он отчасти животное, потому что здесь животный и духовный миры пересекаются. Словом, кем бы он ни был, в каждом старом доме есть такой, а если нет, дом считается несчастливым. В этом доме есть.