В этот момент тьму подъезда прорезал гортанный, совсем не кошачий вопль, и кто-то большой, гораздо крупнее кота, рухнул в лестничный проем. Я спустился вниз и, одну за другой зажигая спички, осмотрел закуток под лестницей. Никого. Чертовщина какая-то!

Я ощупью поднялся к себе на пятый этаж. Долго не попадал ключом в замочную скважину. Потом вошел в прихожую и переобулся. На свету первым делом открыл сумку и проверил бутылки. Обе целы. Отнес сумку на кухонный стол и включил свет в комнате. Там в кресле возле телевизора сидела женщина изумительной красоты. Такая красивая, что я не очень задумался, откуда она взялась.

- А, Мих Квадрат, собственной персоной,- с неуловимым акцентом сказала она. Я молча кивнул. Совсем это мне не понравилось, что она назвала меня студенческим полузабытым прозвищем. А в голове вдруг встало дурацкое предсказание цыганки. Тьфу ты, наваждение какое!

- А я тебя жду,- интимно сообщила мне дама, вставая.- У тебя здесь не найдется рюмочки коньяка?

- Найдется,- я кивнул в угол, где еще со вчерашнего вечера стояла бутылка, недопитая поэтом Юркой. Там же горкой лежали наши бокалы. Я взял оба, сполоснул их под краном и плеснул коньяка, жалея, что это "Белый аист", а не "Камю" или "Наполеон".

- "Бонапарт", кажется, так это называется? - безо всякой натяжки пошутила гостья, и это меня умилило.

А она, окунув в коньяк кончик языка, поставила бокал на пол и скользнула с кресла мне навстречу.

Потом случился поцелуй. Такие у нас показывают только во французских кинолентах, да и то лишь до тех пор, пока какой-нибудь кретин не вырежет его из ленты.