Да, староста мог ошибиться. И он переоценил свою славу хитрого и беспощадного врага разбойничьего племени, при упоминании о котором у лихого люда поджилки трясутся.

Евлампий раздвинул кусты и хмуро осмотрелся. Был он высок, сутул, руки с огромными кулаками напоминали кузнечные молоты, лоб отличался узостью, а худое лицо выглядело изможденным и нездоровым.

Широченные плечи, свободные быстрые движения говорили о том, что этот человек силен и ловок. А взор его вызывал содрогание – бегающий, устремленный куда-то поверх людских голов, совершенно лишенный даже намека на тепло. Это был взор лягушки или жабы, но никак не человека.

– Кажись, нетути здесь старосты, – глухим, как из бочки, голосом произнес он.

– Точно, – отозвался невысокий верткий татарин со шрамами на ноздрях – следами пыток. Он был одет в широкие шаровары, обут в остроносые сапоги и гол по пояс. В руке держал железную булаву. Прозвали его Ханом, происходил он из крещеных татар с завоеванных Иваном Грозным земель. Его соплеменники теперь были кто в разбойниках, кто в русском войске, кто на родной земле, а кто и слонялся неприкаянно по всей Руси.

– Если б староста был, – сказал татарин, – везде бы городовые стрельцы сшивались.

Действительно, не было похоже, чтобы в починке находился хозяин. Народец ранним утром сидел по избам, только за высоким забором терема на лавке грелся на солнышке мужичонка в синей рубахе.

Евлампий истово перекрестился, прошептал под нос слова молитвы, прося Господа, чтобы не оставил в трудный момент и не дрогнула бы рука, занесенная для убийства.

– Пошли, – сказал он, раздвинул кусты, вышел из укрытия и направился вниз по холму, прямо к селу.

За ним, кряхтя, сжимая свое оружие – кто дубину, кто топор, а кто и добытую в бою саблю, – двинулись остальные восемь его товарищей.