Сзади послышался женский визг.

– Отпусти, ирод!

– Тихо, девка!

Гришка, стоявший у частокола, обернулся и увидел, что татарин, шибко охочий до баб, высадил дверь, вломился в избу и вытащил оттуда яростно отбивавшуюся девчушку. Хан сумел схватить ее за волосы и со смехом встряхнул, как мешок. Тут Гришка смог рассмотреть ее круглое, красивое, красное от ярости лицо. У него все оборвалось внутри, когда он представил, что могут сделать братцы с этой девахой. В лучшем случае – снасильничают и отпустят на все четыре стороны. В худшем…

– Мая-я будет. Эх, деваха, заживем! – заулыбался татарин, обнажая рот с гнилыми, редкими зубами. – Хороша деваха, никому не дам.

Он отвесил ей звонкую оплеуху и потащил к терему, чтобы не опоздать к грабежу.

Тем временем Евлампий колотил ногой по крепкой двери, крича во все горло:

– Открывай, леший тебя задери! Сейчас дом палить буду.

– Ладно, – донесся из-за двери глухой голос. – Только чтоб меня и дворню не забижать.

– Не боись, не обидим.

На миг гвалт замер, дверь со скрипом стала отворяться. Один из лиходеев, Егорка Рваный, проворно кинулся к ней и ухватился обеими руками.

– Ну, сейчас отведу душу на этой колоде старой, так его растак! – прошипел он и дернул дверь на себя.

Были у Егорки планы, как получше отвести душу, и плохо пришлось бы обитателям дома, поскольку запятнанная жестокими преступлениями Егоркина душа очерствела и способен он был на дела кровавые и подлые. Но мечтам его не суждено было сбыться.

Грохнуло – над починком прокатился раскат, вспорхнули с деревьев испуганные вороны и закружили над деревней. Упал Егорка на землю, силясь что-то сказать. Но не смог – смерть взяла его быстро, вошла через пробитую тяжелой пулей из винтовой пищали грудь. Жизнь – копейка, судьба – злодейка. Не было ему еще и тридцати, мало видел он в жизни хорошего, дольше прожить и не надеялся. И на мертвом лице его застыло удивление и… облегчение.