Веревки, которыми его привязали к дереву, оказались крепкими, и Лука, хоть его голова и должна была бы быть занята другим, отметил, что товар качества отменного, скорее всего с Волги. Затем ужас накатил на него с новой силой, он стал дергаться, вырываться, но веревки только глубже врезались в кожу и доставляли сильную боль. Тогда Лука повис на них и в отчаянии завопил на весь лес:

– Помогите-е-е!

Потом набрал в легкие побольше воздуха и вновь завопил:

– А-а-а!

Тут в кустах что-то затрещало, и Лука, покрывшись в момент холодным потом, подумал: «Ведмедь!» – Я те покажу – орать, – послышался грубый голос. – Замолчь, гадюка подколодная, не то враз кишки выпущу. Приказано, чтоб тихо стоял и не вякал. Цыц, поганка!

В голосе ощущалась такая нешуточная угроза, что Лука подумал – этот свирепый тип, которого он не знал, пожалуй, не лучше, чем ведмедь или волки… Нет, волки все ж таки похуже. Даже с самым дурным человеком можно попытаться договориться.

– Э, браток…

– Цыц, сказано, не то ремней из шкуры нарежу!

– Господь, обереги, – прошептал под нос Лука. Чернобородый появился утром и отослал охранника, которого купец так и не рассмотрел. Рубаха на чернобородом теперь была серая, не такая богатая, да и сапоги потяжелее, подешевле. В руке – топор. Сейчас он походил на зажиточного крестьянина.

– Здоровья тебе. Лука сын Мефодия!

– Что ж ты творишь-то? Пошто меня чуть на съедение волкам не отдал?

– Не отдал бы. Ты мне живым нужен. Ответил бы вчера по-хорошему, о чем я тебя спрашивал, – не стоял бы теперь здесь. Когда я тебя спросил о деле, что ты мне ответил? Что о твоих успехах торговых ни с кем говорить не намерен. Таково твое правило, и даже для хорошего человека менять ты его не намерен. Говорил?

– Ну говорил, – сказал Лука. Беседа с чернобородым была спокойная, и на душе купца немного полегчало. – И сейчас то же скажу.