— Ну, вы не правы, — говорит Профессор. — Вы говорите о профанах и снобах…

— Ничего подобного, — говорит Писатель. — Я говорю о горшках. Я сам двадцать лет леплю такие горшки. И поскольку я писатель достаточно известный, то они восхищают книголюбов лаконичностью рисунка и неповторимостью формы. А лет через десять придет мальчик и в простоте душевной заорет про голого короля… А через сто лет — кто его знает? — явится другой мальчик и заорет «эврика!» по моему поводу. Что, и такие случаи бывали…

— Господи, — произносит Профессор. — И вы об этом все время думаете?

— Первый раз в жизни. Я вообще очень редко думаю. Мне это вредно.

— Я имею в виду, что невозможно, наверное, писать, например, роман и все время думать, как он будет читаться через сто лет…

— Конечно, невозможно. А с другой стороны, если его не будут читать через сто лет, на кой черт его писать…

— А деньги! — го злостью замечает Проводник. — Ты за него не беспокойся, Профессор, ни о чем таком он не думает. О бабах он думает, о скачках, вот и все его размышления… Истина! Ты его лучше спроси, сколько ему за строчку платят!

Пауза. Потом Профессор тихонько говорит:

— Если все это так просто, то зачем он с нами в Зону пошел?

— Тихо… — говорит Проводник.

Дрезина замедляет ход. Впереди из тумана надвигается какое-то полуразрушенное станционное строение.

— Приехали. — Проводник спрыгивает на шпалы. — Отдых!

— Фу-ты! — произносит Писатель, распрямляясь. — Ну теперь-то хоть можно хлебнуть?

На газете, расстеленной поверх платформы, стоят термос с кофе, бутылка спиртного, развернуты пакеты со снедью. Все трое усердно жуют, прихлебывая из складных стаканчиков. Теперь уже сон сем светло, но туман не рассеялся, он такой же густой, как и раньше, только не молочно-белый, а зеленоватый.