— Вы художник. Настоящий большой художник. Комиссия ошиблась. Ваше последнее панно — лучшее из всего, что вы когдалибо сделали и сделаете. Вы родились, чтобы его создать. Вы нанесли последний мазок, отошли в сторону. Вспомните. Ваше ощущение,

— Да, да. — Человек потерянно озирался. — Ощущение… Мне надо его опять увидеть. Мне надо в мастерскую.

— Поверил! — ахнул кто-то у меня за спиной. — Комиссия ему ошиблась. Ай да Гур!

Та же история. Человечек бегал вдоль арены в поисках выхода, повсюду натыкаясь на сплошную непробиваемую стену покатывающихся со смеху зрителей.

Что-то в шампанском? Но почему это «что-то» не действует на самого Гура?

Нет ли прямой связи между поведением «добровольцев» и странностями, доставшимися мне о наследство от Николь?

— Куда же вы? — кричал Гур. — Вашей мастерской больше нет. Но панно я сохранил. Узнаете?

Чистый лист бумаги. Человечек жадно выхватил его из рук Гура, прижал к груди. Его глаза сияли, будто в них горело по лампочке. В жизни не видела ничего подобного!

— Да, да, оно… Вот здесь, этот изгиб, грация… Я бился Неделю. Конечно, они ошиблись. Ощущение. Конечно.

— Стелла!

Ассистентка Гура, на этот раз затянутая в черное трико, выбежала из-за кулис и, подкравшись к отрешенно бормотавшему жокею, вырвала у него листок.

— Ничего не поделаешь, — прокомментировал Гур. — По распоряжению комиссии ваше панно должно быть уничтожено.

— Н-нет!

Опять этот истошный звериный рев. Обезумевший человечек погнался за Стеллой, но она, ловко увернувшись, вскочила на тумбу, и на ковер посыпались мелкие клочья белой бумаги.

Он на коленях ползал по полу, собирал их, пытался сложить, а когда понял, что это бесполезно, сел, обхватив руками колени, плечи его задрожали и из глаз потекли слезы. Вскоре человечек безмятежно спал в кресле. А в это время первый подопытный, зевая и потягиваясь, искал свою кепку.