— Гарри?

— Что?

— Ты хочешь что-нибудь выпить?

— Нет.

— Почему?

— Я уже достаточно выпил. И у меня болит голова.

— А ты мне нравишься. Пьешь ты немного, но ты мне нравишься… Знаешь что, Гарри?

— Что?

— Ты мне очень нравишься.

— Ты мне уже это говорила.

— Ну и что? Я буду повторять это столько раз, сколько мне захочется. У тебя вид свирепого бродяги, но ты очень мил… Понимаешь, что я хочу сказать?

— Нет.

Вероятно, было около полуночи. У меня невероятно болела голова и было отвратительно во рту.

"Наверное, она купается в одеколоне, — подумал я. — Им пропахла вся комната…"

— Гарри?

— Ну, что еще?

— Ты не считаешь, что я немножко полновата?

— Конечно нет.

— А ты не говоришь это просто так, чтобы меня успокоить?

— Разумеется, нет.

Свет луны освещал ее теперь почти всю, и я видел, как колыхались ее полные груди, когда она помешивала лед в стакане. Налившиеся и даже немного перезрелые персики… Пройдет еще немного времени, и они совсем испортятся. Да, через год-два она уже будет настоящая толстуха.

— Налей мне, пожалуйста, Гарри.

Она уже и так достаточно выпила, но я не стал ей возражать и нащупал горлышко бутылки, стоявшей у окна. Я готов был сделать что угодно, лишь бы она замолчала. Но бутылка оказалась пустой.

— В бутылке нет больше ни капли.

Она сползла с кровати и, шатаясь и напевая, пошла разыскивать выпивку. Тошнотворный запах одеколона, смешанного с виски, еще больше усилился.

Она наткнулась на что-то в темноте и сочно выругалась. Ругаться она умела не хуже, чем пить. У меня еще больше разболелась голова. Но тем не менее я не делал попытки уйти. Сам не знаю, почему.