- Тогда что ж ты тут, а не в столице? - А это долго рассказывать, - отвечаю я. - Ты садись, я все толком расскажу. Садись, садись. А пес с кочетом нас как-нибудь подождут. Они дольше ждали. Похоже, угадала я точнехонько, потому что парень послушно присаживается на вывороченную из палисада гнилую сваю и приказывает: - Ладно, валяй, говори. Собственно, рассказывать сейчас во всех подробностях, за что меня вытурили из столицы коленом под зад - значит попросту терять зря время. Hо по-другому никак. Мне надо выудить из парня его историю, и вместо наживки я забрасываю свою. Кроме того сейчас с ним говорить и вовсе тяжело. Он ведь убивать и умирать собрался, а не лясы точить. Он теперь сам как стрела - весь деревянный. Так что я хочу для начала его к человеческим словам заново приучить. И я рассказываю, сначала не про себя, про город, про то как уходили осенью из Порта гордые корабли, как жгли всю ночь огромный костер на площади перед храмом Аэты Открывательницы Hожен, как резали в ее честь баранов и обжирались жареным мясом. (И тут у убивца вправду что-то засветилось в глазах, то ли кораблей никогда не видел, то ли просто давно горячего не ел). Как потом, после двухнедельного затишья поползли по городу слухи, как я стала замечать, что на рынке все больше женщин с красными глазами, как они поджимали губы и уходили от расспросов, потому что (это я потом поняла), все еще верили, что вышла ошибка, или что кто-то из домашних духов-покровителей совершит-таки чудо, и боялись неосторожным словом это чудо спугнуть. Как однажды вечером пришли жрецы Пантеона и впервые отвели меня в Порт. - А ты кому служишь? - спрашивает он. - Гесихии. - В жизни про такую не слышал. - Она маленькая, - объясняю я. - Маленькая и тихая. - Хм... Я хочу спросить: "А ты кому?", но взглянув на него, решаю, что стоит еще немного потрепаться. Так что я рассказываю про дальний причал, про заблеванные доски за бараком, про дрова.