Он хотел тотчас же разбить лед, раскидать его куски по балкону, превратить их в воду, вернуть льду первоначальную бесформенность и бессловесность, но пожалел свой труд. В конце концов, какой-никакой, а памятник. Поэтому он плюнул на лысину бюста, подождал, когда плевок замерзнет, и, с удовлетворением захлопнув балкон, принялся за штангу.

Звенела сталь, стонал дощатый помост, пришельцы на стене деловито лупили друг друга, бюст на балконе терпеливо собирал падавший снег, растапливал его и наращивал руки, а он не думал ни о чем, потому что мышцы в эти священные часы заменяли ему мысли. Величие его оставалось непоколебимым.

Вечером он ушел на свой склад и, прислушиваясь к голосу оттепели, даже беспокоился, что бюст может растаять, но быстро нашел забвение в длинном доказательстве своей исключительности. Это, как всегда, отвлекло его от неприятного и унесло в обжитые межзвездные дали, где, напыживая щеки, он занимался своим любимым делом - задувал звезды.

Наутро он увидел перемены в облике бюста. Тот за ночь собрал талую воду, нарастил себе руки и даже немного приподнялся над полом. Руки были толстые, перевитые буграми мышц и вздутыми венами и, несмотря на кажущуюся хрупкость, все равно были грозными.

"Обнаглел, да?" - спросил он у рукастого бюста. "А что?" - невозмутимо ответствовал тот, разминая затекшие пальцы. "Врезать тебе, что ли?" Бюст повторил тем же тоном: "Врезать тебе, что ли?" - "Достукаешься", - сказал он грозно. "Вот погоди, ноги отращу", - пригрозил памятник. "Ты что это себе позволяешь? - сказал он, надвигаясь на лед. - Ты кто такой? Ты памятник мне и никто больше. Это я тебя сделал. Я". - "Я памятник самому себе, - горделиво ответил бюст. - Быть может, ты и воду сделал, и лед сотворил?" - "Я создал самого себя и этого достаточно. Все, к чему я прикасаюсь, - мое по праву. Я - самый умный. Никто не выдерживает спора со мной".