Бортпроводницы, недаром что парижанки, клевали на рослого длиношеего Макса. Нас завалили даровым спиртным сверх нормы. Я забывал про воздушные ямы и тряску, чувствовал приятное опьянение. Голова плыла и уплывала заодно с самолетом. Думаю, Макс был в похожем состоянии. На всякий случай, ночью я задернул шторку, чтобы он не видел зловещую черную корягу, что повисла над снегом за двоевогнутой линзой нашего иллюминатора. Не уверен - только ли плод моего воображения или правда - страшная коряга тащилась над белыми полями.
Трезвея, я безнадежно старался дремать, но внутренним зрением продолжал цепко видеть поля, корягу, придирчиво вслушиваясь в ровный, пока еще ровный и обнадеживающий грохот. Тот самый, что на взлете взорвал плавно текущий покой, вызвал страшную дрожь стен, душ и кресел, грозя разметать всех и вся, покатил, раскачал, разбежался и, вскоре, с длинным свистом утих... Подняв в воздух многотонную домину с множеством доверчивых людей, вроде нас с Максом. Подвесил на одном месте, в сплошной пустоте, над белым полем.
Шло время, час за часом, но снежные виды мало менялись за окном. Наконец, полоснул красный жгут, озарил снег. Выкатилось необыкновенно чистое, ослепительное солнце. Коряга превратилась в серебряную конструкцию крыла с заклепками. В снегу появилась синяя полынья, стала расплываться, в ней обозначились прожилки листа, венозные переплеты, французская географическая карта. Соседи принялись хлопать откидными столиками, копаться, собираться на выход, будто в поезде, здесь, еще на высоте в тысячи метров. Несмотря на высоту и предположительную близость к Богу, заметно сильнее действовало притяжение Парижа. Тогда же, на подлете к Руасси, к аэропорту Шарля Де Голля, я заметил шпанскую мушку, канкан и всяческую игривость во взорах пассажиров. Макс тоже, вытягивая шею, провожал меж кресел ножки бортпроводниц. К тому времени он освоился в небе лучше, чем дома. На миг, правда, мог задуматься, потереть длинными своими пальцами затылок и сказать: - Ну-ка пощупай, Джек. Там, под кожей у меня знаешь что? Череп! Страшно подумать...