Если бы я не был лекарем, я, вероятно, тоже быстро охладел бы к сергамене. Но мне до всего было дело – тем более, зверь и впрямь был необычаен!

На четвертый день нашего с ним совместного проживания сергамена занемог. Изо рта его сочилась серо-зеленая, липкая слюна, глаза подернулись мутной пеленой, хвост судорожно подрагивал. После подобное случалось с ним нередко и я уже знал: опасности нет. Но тогда, в первый раз, я просто запаниковал! Объятый страхом, я встревожено скакал вокруг клетки, словно тушканчик! Ведь произойди худшее, обвинение в нерадивости могло бы стоить мне репутации!

Прошло несколько часов, а я так и не решил, с какой стороны подступиться к зверю, как быть с его лечением. Какие уж тут лекарства, когда не было известно доподлинно, что он ест, кроме ослиного молока, бадья с которым ежевечерне оставалась почитай нетронутой!

И тогда я впервые отважился войти в клетку.

Зверь не сожрал меня заживо, не зарычал, не бросился. Впрочем, не было в его взгляде и одобрения. Я осторожно приблизился и положил ладонь на тяжело вздымающийся бок сергамены.

Он воспринял мои действия спокойно – даже не шелохнулся. Это меня ободрило, я возложил и вторую руку, словом, действовал по всем правилам врачебного искусства. Тут-то меня и ожидали первые открытия…

О ужас!

Мои пальцы не ощутили толчков!

О да, сердце, имейся у зверя таковое, должно было биться под его толстой шкурой. Но я не ощутил биений!

Я приложил ухо к боку зверя. Ти-ши-на.

Позднее я убедился: у сергамены не было сердца. Просто не было.

Затем я выяснил и то, что кровь зверя не красна, подобно крови прочих теплокровных тварей, а имеет цвет обволакивающей гниющие отбросы плесени. Что его шерсть прочна, словно это и не шерсть вовсе, а тонкие серебряные ниточки, которые можно разрезать, но невозможно разорвать. А слюна сергамены застывает от соприкосновения с воздухом прозрачными каплями, чьи края остры, словно лезвия.