С временем дело обстояло точно так же, как и с пространством. Был в его жизни и другой период, когда он чрезвычайно интересовался часами и, имей большие деньги, непременно бы стал коллекционером, дом которого полон всевозможным тиканьем и боем. Но в общем-то он склонялся к самым простым и общепринятым способам измерения времени — к сверке его по наручным часам и будильникам, по сигналам, передаваемым по радио, тщательному подсчету секунд, к оценке продолжительности как мгновения (этому чисто внешнему моменту, состоящему из субъективного и объективного: духовного, материального, микро — и макрокосма), так и медленного и равномерного кругового движения звезд по небу.

— Он не пользовался никакими новомодными часами, — заметил доктор Льюисон, — и в особенности теми, у которых цифры выскакивают только при нажатии кнопки. Я их тоже не люблю по той же самой причине. Он предпочитал в часах, будь они наручными или какими другими, простейший циферблат: прямые черные цифры на белом поле с равными промежутками между ними, где обозначены минуты и движутся три стрелки.

— Это точно, — подтвердила Джоан Майлз. — Он говорил, что только таким образом можно отчетливо представить лик времени, а иногда и догадаться, куда оно ушло.

— А вы знаете, — сказал Джек Пенроуз, — однажды он рассказал сон. Стоит он, значит, где-то на ровной-ровной песчаной поверхности. Песочек мелкий, серебристый, свет рассеянный, и ощущение такое, что вокруг пустыня. И он чувствует спиной ритмичные волны жаркого солнца, пробивающегося сквозь тонкий слой облаков. И в такт этим горячим волнам под ногами у него часто-часто вибрирует плотный слежавшийся песок — пять-шесть едва ощутимых колебаний на каждый удар сердца, будто земля под ногами непрерывно дрожит. Все вокруг затянуто дымкой, но этот легкий туман постепенно рассеивается, поднимаясь к небу. И ничего, кроме бесконечной серебристой слегка вибрирующей пустыни, простирающейся во все стороны, не видно. Ги, как он сказал, вдруг почувствовал себя ужасно одиноким.