Грог щелкнул каблуками и исчез.

На следующее утро в восемь ноль-ноль по корабельному времени все, как обычно, собрались в кают-компании на завтрак. Грог ни о чем не спрашивал, и я знал, что Феврие это нравится. Командир лишних разговоров не любил. Он предпочитал воспитывать молча, и чем сдержаннее оказывался наказанный, тем непродолжительнее было наказание. Я думал, что он простит нашего вундеркинда на следующий же день, но Феврие решил иначе. Он оставил Грога вахтенным, а мы втроем направились в пещерный поселок.

Не помню, чем уж мы занимались в этот день, но когда настало время возвращаться, рядом с нами оказался Ксеркс. Он шел и молчал. Мы не подали вида, что удивлены.

Когда кончилось поле и началась просека, пробитая нашими десинторами в толще темирянских зарослей, Ксеркс стал медлительнее и настороженнее. Идти ему было труднее, чем нам — мы-то были в скафандрах с кислородной подачей, а он просто задыхался от встречного ветра, бьющего в лицо с такой силой, словно впереди работало несколько вентиляционных сопел среднего калибра.

Наш спутник задержал шаг, и Феврие живо обернулся к нему:

— Не вернуться ли вам?

— Пожалуй, — сказал Ксеркс. — Я ведь никогда так далеко не заходил.

Я прикинул расстояние — до пещеры было метров сто восемьдесят.

— Может быть, проводить вас назад? — спросил Реджи Скотт.

Темирянин покачал головой. Он стоял, держась за толстые ворсистые лианы, и было видно, что он старается что-то побороть в себе. И не может.

— Вам нехорошо? — быстро проговорил Феврие, наклоняясь над ним.

— Нет-нет. Я просто собираюсь с силами, чтобы пройти еще немного.

— Ни в коем случае, — отрезал Феврие. — Мы не можем позволить вам рисковать собой.

Но командир забыл, что сейчас он был не у себя на корабле. Ксеркс поднял к нему лицо, белое от внутреннего напряжения или может быть, страха, и проговорил: