Через десять шагов он остановился.

— Не могу, — пробормотал он, — сегодня не могу…

Он поднял лицо — жалкое личико карлика, и посмотрел на нас виновато, как слабейший смотрит на сильного, если этот сильный поступил так, как не следовало бы поступать.

Странно все это было.

Он перевел глаза на меня, потом на Скотта, потом оглянулся и посмотрел куда-то назад, на оставленный нами вездеход и, разлепив, наконец, почерневшие губы, прошептал:

— Не надо было так…

Мы ничего не поняли, а он уже бежал от нас, нелепо взмахивая руками, как это было в самый первый раз. Мы ошеломленно глядели ему вслед.

А со ступеньки вездехода, вытирая руки тряпкой, смотрел на него Грог.

Мы побрели дальше, и я — хоть убейте! — не мог понять, что же на восьмом десятке метров заставило нашего спутника так перепугаться и в чем он нас упрекнул. Когда мы подошли к кораблю, Феврие задержался, пропуская нас вперед. Я поднялся на несколько ступенек, потом наклонился к нему:

— «Не надо было так», — повторил я слова Ксеркса. — А что, собственно говоря, «так»?

— А то, — сказал Феврие. — «Не надо было так плохо думать о всех нас». Вот что. Они научились принимать от нас это треклятое «пси-тепло». Вот что позволяло Ксерксу каждый день все дальше в дальше уходить от своего очага. Мы его грели. Но сегодня он почувствовал, что кто-то относится к нему недружелюбно.

Я вспомнил Грога, медленно вытиравшего руки на ступеньке своей машины. Что он нам говорил неделю назад?

— Если о ком-нибудь плохо думают, то он замерзает… Так?

— Да, — сказал Феврие. — Холод равнодушия. Холод недоверия. Холод презрения. Мы на это плюем, а вот они — замерзают.

Я удивленно посмотрел на командира. А он, выходит, верил! Верил всем этим сказкам про «пси-тепло»! И, похоже, с самого начала…