— Не справишься — позовешь, — сказал я, наклоняясь над сетчатой плошкой передатчика. — А не позовешь — после обеда мы и сами придем.

— Приятного аппетита, — донеслось из кабины вездехода. Было ясно, что Грог не допускает мысли о том, что он может не справиться.

И тем не менее, пока мы обедали, поломки он не нашел. Дело не сдвинулось с места и тогда, когда мы не спеша — прогулка заменила нам послеобеденный отдых — подошли к вездеходу.

— Помочь? — спросил я Грога.

— Надо будет, позову, — буркнул Грог. — Не маленький.

Я пожал плечами и направился в пещеру — помогать Скотту и Феврие развешивать светильники. Надо сказать, что жилища темирян освещались довольно фантастическим способом: на Темире имелся минерал, даже отдаленно не напоминающий ни один из земных, который после облучения солнечным светом весьма интенсивно фосфоресцировал в течение двадцати — тридцати часов. Можно себе представить, какой потусторонний вид имели мрачные пещеры аборигенов в зеленоватом мерцании светоносных камней!

Мы провозились до вечера. Грог к нам не подходил — значит, у него дело не клеилось. Феврие был даже доволен, что так получилось: это было и хорошей практикой для нашего юнца, и назидательным уроком «без излишнего менторства», как выразился Полубояринов. Когда мы, направляясь к «Молинелю», прошли мимо вездехода, Грог сделал вид, что нас не заметил. Краги скафандра были отстегнуты, рукава засучены выше локтя, шлем снят — только возле губ подрагивала розовая вороночка кислородного аппарата.

Феврие усмехнулся и ничего не сказал. Я знал своего командира и подумал, что не дай бог нашему младшему пилоту теперь не починить вездехода… Ксеркс шел рядом. Как всегда. Но не прошли мы и восьмидесяти метров, как наш добровольный провожатый вдруг замедлил шаг. Лицо его приобрело характерный лиловатый оттенок, непослушные руки вздрагивали и цеплялись за каждую лиану — так ребенок, слушая страшную сказку, невольно хватается за подол матери.