Вот, помнится, шел я по Опаленному Стану, а край тот, прямо скажем, небогатый; утомился, прилег под каким-то чахлым кустиком. Просыпаюсь от того, что бьют. Сарацины. Плетью. Больно, конечно, но пересилил, глаза в разные стороны развел, пену ртом пустил, замычал и башкой затряс. Сарацины поглазели на такое безобразие, оплевали меня и убрались. И то хорошо, что в рабство не продали, а то и шкуру спустить могли. Убрались они, сижу я под тем же кустом, идет иудей.

— Что, плохо тебе? Ну, да кому теперь хорошо… А ведь еще лет пятьсот тому, вот это было нормальное житье…Хотя нет, тогда уже было плохо, запамятовал… На, хлебни водички, полегчает…

— Гой еси… — все, что смог я из себя выдавить.

— А кто ж ты еще-то? Оно и так видать, что гой…

— А сам-то ты кто будешь?

— Агасфер…

Боги мои, что это???

Во дворе гулко хлопнуло, и возник из ниоткуда молодой витязь, с мечом в одной руке и какой-то затейливой деревяшкой в другой. Голый по пояс, он заметался по двору, потрясая мечом. А ревет-то! Чисто ведмедь невыспавшийся! Не варяг, но и не рус. Полянин, мнится мне. Но свирепый, Скипер меня закопай, как сто датских щитогрызов… Не дай боги под руку ему подвернуться… Вот этот уголок подойдет. Здесь и схоронюсь.

Богатырь ввалился в избу.

— Ящер забери такие бирюльки!!! Что за жисть пошла! Бабуся, Кощей тя язви… — неуверенно замолчал, прислушался. Никого, вроде бы? Из-под лавки лениво вытек кот. Потянулся, зевнул, пробурчал что-то.

— Чего-чего? Скоморох за печкой притаился? Ну, да боги с ним… Бабка-то где? — Кот мявкнул что-то еще менее разборчивое Да ладно, дождусь. Эй, скоморох, вылазь, не боись. Обидно мне, конечно, до коликов, но на кого попало за просто так я не кидаюсь — не степняк, небось.