Филд, как и прежде, не проронил ни звука, но, казалось, не возражал против предложения Марриотта, и тот повел его в спальню, на ходу извиняясь перед голодным сыном баронета, чей дом был похож на дворец, за скромные размеры своего жилища. Однако измученный гость даже не попытался выразить свою признательность. Он просто проковылял по комнате, опираясь на руку друга, и прямо в одежде рухнул на кровать. Не прошло и минуты, как он, судя по всему, уснул.

Некоторое время Марриотт стоял перед открытой дверью, глядя на спящего и размышляя о том, как скверно оказаться в подобной переделке и что ему делать с непрошеным гостем завтра. Но вскоре вспомнил о своих учебниках: что бы там ни было, он должен выдержать экзамен.

Он запер дверь в прихожую, уселся за книги и продолжил свои медицинские штудии с того же места, где их прервал звон колокольчика. Ему не сразу удалось сосредоточиться. Перед глазами то и дело всплывало мертвенно-бледное лицо и лихорадочно горевшие глаза перепачканного пылью голодного человека, который в ботинках и сюртуке лежал на его кровати. Он вспомнил школьные годы, когда жизнь еще не развела их, — как они клялись в вечной дружбе и все такое. А теперь! Какая жестокая судьба! Что может сделать с человеком страсть к разгульной жизни!

Но все же одну из этих клятв Марриотт совсем забыл. Во всяком случае, она осталась лежать глубоко на дне его памяти.

Через полуоткрытую дверь — спальня примыкала к гостиной — доносилось глубокое, размеренное дыхание, тяжелое дыхание смертельно уставшего человека, от одного звука которого Марритта потянуло в сон.

«Бедняга нуждался в помощи, — подумал он, — и получил ее как раз вовремя».

И впрямь, снаружи резкий ветер с Форса, швыряя холодные струи дождя на оконные стекла, гнал их по пустынным улицам. Поначалу Марриотт ясно различал глубокое дыхание того, кто спал в соседней комнате, потом с головой погрузился в учебники.