Двумя часами позже он зевнул, отложил прочитанную книгу и, прислушиваясь к доносившемуся из спальни дыханию, осторожно подошел к двери.

Возможно, из-за того, что после яркого света его глаза не сразу привыкли к темноте, он различил только темные очертания мебели, глыбу комода у стены и белое пятно там, где посреди комнаты стояла ванна.

Затем понемногу начала вырисовываться кровать. На ней обозначились очертания спящего тела, которое постепенно приобретало объемность, пока его глазам не предстала долговязая черная фигура на белом покрывале.

Марриотт еле сдержал улыбку: Филд лежал в той же позе, в которой уснул.

Секунду-другую он смотрел на спящего, затем вернулся к книгам. Ночь наполняли поющие голоса дождя и ветра. Не слышно было цокота копыт по мостовой: шум экипажей стих, а для тележки молочника время еще не настало. Он снова с головой ушел в занятия, прерываясь лишь затем, чтобы взять новый учебник или глотнуть ядовитого зелья, которое гнало сон прочь и держало его мозг в лихорадочном возбуждении. И всякий раз во время паузы слышал из соседней комнаты дыхание Филда. За окнами завывала буря, но в доме царил покой, настольная лампа бросала яркий свет на заваленный книгами стол, дальний конец комнаты тонул в полумраке. Дверь в спальню находилась как раз напротив. Нашего студента ничего не отвлекало, если не считать порывов ветра за окном да легкой боли в руке.

Эта непонятно откуда взявшаяся боль раз или два становилась нестерпимой. Он попытался вспомнить, где и когда мог повредить руку, но не смог.

Мало-помалу лежавшие перед ним страницы сделались из желтых серыми, на улице послышался скрип колес. Было четыре утра. Марриотт откинулся назад и широко зевнул. Отдернул занавески. Буря утихла, и Кэстл-Рок заволокло туманом. Зевнув еще разок, он отвернулся от унылого пейзажа, намереваясь поспать четыре часа до завтрака. Из спальни по-прежнему доносилось тяжелое дыхание, и Марриотт на цыпочках пересек комнату, чтобы взглянуть на спящего.