— Пока я жива, я не позволю тебе открыть дверь до восхода солнца,— сказала Анита. От многодневного страха и бессонных ночей она казалась изможденной до последней степени, едва державшейся на ногах. Но голос ее звучал твердо.— Я не потеряла рассудка. И мужчины в нашей деревне есть! Вернее, были… Не слабее тебя и не менее отважные, чем ты, киммериец! Но их нет больше. Потому что наньяка не человек. Если кто и может справиться с ней, то только существо такой же природы…

Конан почувствовал безмерную усталость. Язык с великим трудом шевелился во рту. Налитые чугуном веки против воли его падали на глаза, и приходилось часто моргать.

— Ладно…— пробормотал он.— Если тебе так хочется, чтобы ваша деревня вымерла — пускай. Я устал с тобой препираться… Спать… Хвала Крому, вой ее больше не сотрясает стены…

Но передышка оказалась короткой. Всего лишь миг — так почудилось Конану — пребывал он в черном беспамятстве отдыха, как реальность снова заставила его пробудиться. Теперь это был не вой, но торопливый и громкий стук.

Стучали сначала в ставни, затем в двери.

Поспешно набросив одежду и сжав рукоять меча, Конан вышел в сени. Анита уже стояла там, тоненькая и дрожащая.

— Анита! Анита! — вместе с беспорядочным стуком доносился из-за двери взволнованный девичий голос.— Открой мне! Открой скорее! Это я, Мирча!.. Открой же, пока она далеко отсюда! Впусти же меня!..

Поколебавшись, но совсем немного, девушка взялась обеими руками за ящик у двери и стала сдвигать его в сторону.

— Помоги же мне! — крикнула она киммерийцу.— Скорее!