— Что ты собираешься делать? — спросил ее Конан. Вместо того чтобы помогать, он ногой придержал ящик.

— Разве ты не видишь?.. Я хочу открыть дверь! Умоляю тебя, помоги мне!

— Анита! Анита! — зазвенело за дверью еще торопливей и еще испуганней.— Она приближается!.. Спаси же меня!

— Кого ты собираешься пустить в дом? — жестко спросил киммериец.

— О, пресветлый Митра! Это же Мирча, моя лучшая подруга!.. Это ее голос! Умоляю тебя, не мешай мне, но помоги! Ты же слышишь, что она говорит: наньяка заметила ее, она приближается!..

— С какой стати твоей лучшей подруге вздумалось прогуляться на исходе ночи? Она всегда имеет привычку навещать тебя в это время суток?..

— Анита, сжалься же надо мной!.. Она уже близко!— Голос за дверью прерывался, задыхался, рвал душу.— Не дай же мне умереть так страшно! Анита!.. Спаси меня!

— Сейчас! Сейчас! Я уже открываю тебе, Мирча!..— Анита изо всех сил старалась сдвинуть ящик, который сама же приставила к двери на закате. Но куда ей было справиться с киммерийцем, продолжавшим невозмутимо придерживать его ногой.

— О, чужеземец, будь ты проклят… Наньяка убьет ее… Отойди!

— Ты убиваешь меня!.. Ты убиваешь меня, Анита… Не будет покоя тебе теперь… ни днем, ни в полночь… Прощай… прощай…

Голос за дверью слабел. Знакомые леденящие подвывания, наоборот, становились все громче. Торжествующий, похожий на хохот, вой поглотил жалобный лепет. Затем все стихло. Конан почувствовал, как тело девушки тяжело обвисло в его руках. Анита лишилась чувств от отчаяния и ужаса. Он пронес ее на руках в комнату и уложил на лежанку. К счастью, дети продолжали спать и ничего не слышали: видимо, узы детского сна более крепки, более милосердны…

Конан намочил холодной водой из кувшина край полотенца и положил его на лоб девушки. Струйки воды побежали по иссиня-белым ее вискам и скулам. Спустя недолгое время Анита открыла глаза. В них была такая тоска и такая боль, что Конан невольно отвел взгляд.