— Мы убили ее…— прошептала она еле слышно.— На рассвете я открою дверь и увижу на крыльце ее… мою Мирчу… Она стучалась и молила… Зачем ты попросился ко мне на ночлег… киммериец?..

— Спи,— коротко ответил Конан и натянул одеяло до ее подбородка.— Если ты не заснешь сейчас, ты сойдешь с ума. Да и я тоже.

Но девушка не закрывала глаз, казавшихся огромными на осунувшемся лице, не закрывала и не сводила с него.

Чтобы уйти от невыносимого их упрека, Конан поднялся и, отвернувшись, подошел к столу. Заметив, что свеча почти совсем догорела, он дунул на крохотный огонек. Стало видно, что еле заметные щели в ставнях светятся. Неужели наконец-то рассвет?..

Петушиные крики, посвисты зябликов и синиц свидетельствовали, что кошмарная ночь кончилась, и наступило утро.

Пройдя в сени, Конан похлопал по крупу своего жеребца, мокрого, шатающегося и обессиленного, и, сдвинув в сторону тяжелый ящик, отбросил крючки и снял засовы.

Солнце еще не выползло из-за полосы леса, но ярко-розовые облака расцвечивали половину небес. Птицы заходились все громче. Хрипло потявкивали нахлебавшиеся за ночь ужаса собаки.

На влажном от росы крыльце никого и ничего не было.

* * *

Когда Конан проснулся, далеко за полдень, в комнате никого не было. На столе был оставлен для него немудреный завтрак, состоявший, как и вчерашний ужин, из сыра, хлеба и молока. Покончив с едой, он вышел во двор. Брат и сестра Аниты, как ни в чем ни бывало, играли возле крыльца в разноцветные камушки и лоскутных кукол. О пережитом ими ночном ужасе говорили только синие тени под глазами.

— Послушай…— Конан сообразил, что не помнит, как зовут мальчика.— Послушай-ка, где ваша сестра?

— Анита обещала скоро вернуться,— ответил тот, обернувшись на его голос.— Она ушла к соседям. Она просила передать тебе, чтобы ты не уезжал, не попрощавшись с ней. Если, конечно, ты не очень спешишь.