— У меня есть бабушка. Она очень старенькая и наполовину безумная. Она жила в семье брата моего отца, но наньяка приходила к ним ночью. Семь дней назад. Теперь бабушка осталась совсем одна. За ней некому ухаживать, кроме меня. Езжай один, Конан!

Киммериец недовольно поморщился и что-то прикинул в уме.

— А на коня нельзя ее усадить, твою бабушку? Вместе с детьми?..

— Ну что ты! Она совсем старенькая. Она еле ходит.

— Раз она такая старая, может быть, ей вообще уже пора…— Конан не докончил свою мысль, так как Анита возмущенно затрясла головой.

— Как ты можешь так говорить!.. Я ее очень люблю, свою бабушку! Все детство я провела с ней. Она для меня даже ближе, чем мои бедные родители… Знаешь, теперь она часто заговаривается, бормочет что-то, и очень трудно бывает ее понять. Но мне почти всегда удается догадаться, что она хочет сказать мне! Я не могу, Конан, не могу бросить ее…

— Ну, что ж! Дело твое.— Поднявшись с травы, Конан вскочил в седло и натянул поводья.— Уговаривать не буду! Безумную бабушку оставить, конечно, никак нельзя… Правда, на твоем месте я больше думал бы о жизни детей, чем стариков! — Он кивнул в сторону трехлетней девчушки, сидящей в траве у крыльца, и, пришпорив коня, выехал за калитку.

— Но, Конан!.. Ты же сам сказал насчет воска! — крикнула вослед ему девушка.— Каждый вечер я буду затыкать уши! С нами не случится ничего плохого…

Как ни погонял Конан своего жеребца, тот все время норовил перейти с галопа на рысь, а с рыси на торопливый шаг, словно был не здоровым трехлетним скакуном туранской породы, а древней деревенской клячей. Спотыкался он еще чаще, чем накануне вечером, хотя тропа была наезженной и ровной. Видимо, жуткая ночь измотала несчастное животное еще больше, чем его хозяина. Кром!.. Воистину было бы намного благоразумней и третью ночь провести ему под открытым небом, в корнях какого-нибудь дерева, закутавшись в плащ, но, конечно, как можно дальше от проклятой богами, несчастной деревушки…