Этот рослый парень с хитроватыми глазами и копной курчавых волос всегда лез в заводилы, хоть и без особого толку. Он был прижитком – тем, кого мать прижила от чужака. То не считалось каким-то особым позором, поскольку его мать хоть и бедна, а юрте своей была хозяйка. Но для юношей с чистой кровью все же находилось занятие получше, чем топтаться на дальнем выпасе с калеками и рабами. Впрочем, Тургх, похоже, от этого не страдал. Как и от избытка скромности.

– Эсыг дело говорит! – выкрикнул он, не удержавшись. – Тут уж дело для настоящих мужчин! А слабаки пущай вертаются – под женскими-то юбками оно завсегда теплей!

– Тому петуху, что громче кукарекает, первому и в котел попасть, – хмыкнул Менге. – Вот и поглядим, что из тебя за мужчина. Остаешься ты, и… и ты. – Менге нарочито медленно оглядел замерших пастухов, заскорузлый палец описал полукруг и ткнул, конечно, в Илуге.

Остальные украдкой выдохнули, пряча проступающее на лицах облегчение. Никого бы не обрадовала такая участь – почти до самого дня Йом Тыгыз болтаться по промерзшей степи, а потом гнать в ледяную шугу упирающееся стадо. Только у Тургха было счастливое лицо нашедшего казну. Дурак человек, такой из одного пустого хвастовства сам себя высечет.

Илуге на выбор Менге только коротко кивнул. По его узкому, горбоносому, так отличному от остальных лицу давно было сложно определить, что он на самом деле думает. Илуге носил на теле достаточно отметин, чтобы теперь при любых обстоятельствах сохранять это вот равнодушное выражение. Которое вполне могло бы сойти за покорность, если бы не какая-то пугающая сосредоточенность в холодных, светло-зеленых, как у волка, глазах.

Он был слишком высок, слишком беловолос. Среди низкорослых, смуглых косхов Илуге с детства выглядел наотличку. А ко всему этому быть рабом – значит притягивать беды, что одинокое дерево в грозу.

Хотя ему-то как раз не было никакого повода торопиться. Даже глупый суслик – и тот по своей воле в силок не полезет.