Джин долго стоял у входа в ее дом. Ему казалось, он видит Рут за этими стенами. Что она делает? Быть может, лежит неподвижно на жестких белых простынях или сидит, не шевелясь, и прислушивается. Все эти дни она только и делает, что прислушивается. То стук мышиного сердца в углу, то крик ночной птицы на скрюченном дереве за окном. Он представил себе, как нарастают шумы в ее восприятии — мошкара, бьющаяся о тусклый шар одинокого уличного фонаря, тараканы, ползущие по линолеуму в соседней комнате, и его собственная нервная дрожь, пока он стоит здесь, у крыльца, не решаясь войти.

Он представил себе Дженни в другом, таком же мрачном доме, на другой, такой же пустынной улице: как она ждет его, изо всех сил стараясь не уснуть… И почувствовал легкий укол вины.

Как он радовался сначала, когда Дженни завязала со своей привычкой. Он думал, что это просто уборка, увидев, как она носится по дому в поисках иголок, ложек, всех этих причиндалов, которые содержались у нее всегда в таком строгом порядке. И вот уже несколько месяцев, как она заболела. Вряд ли она скажет ему, что с ней. Да это и не нужно. Она больше не занимается с ним любовью, а прошлой ночью отказалась даже поцеловать его. Ее чистоплотность перешла пределы разумного, превратилась в манию. И все доводы, все уговоры оказались бессильны.

Сейчас, стоя у мрачного дома в квартале, который все обходили стороной, он пытался представить себе, что пришел к Дженни. Не к Рут.

Он стоял, вперившись взглядом в коричневую облупленную дверь, когда забранное решеткой смотровое окошко неожиданно осветилось. Изнутри к решетке прижалось бледное лицо. Губы, распавшиеся на бесчисленные клеточки, казались почти белыми, с голубоватым налетом в уголках.

— Сюда? — проговорили губы, не то спрашивая, не то утверждая.